Школьная анкета или курс "молодого наркомана"?

Я училась в школе в 1990-е годы, и наркоманы у нас, конечно же, были. Более того — как-то раз директор на линейке 1 сентября с чувством сообщила: "Поздравляю, дети, наша школа вышла на первое место хоть в чем-то — отныне мы первые по наркомании в Москве".

Более того, лично я не была "хорошей девочкой". Несмотря на высокую успеваемость, мне случалось и прогуливать уроки, и курить, и выпивать. Я знала "маленькие тайны" многих учеников. Вот у этой девочки мать алкоголичка, вон у той есть взрослый "парень", вон тот мальчик ворует автомагнитолы, а мама той девочки держит дома десять собак.

Но наркоманы — это было нечто запредельное, нечто подобное "злым духам", "тем, чье имя нельзя произносить". "Вон за те гаражи ходить нельзя — там вечерами собираются наркоманы", — шептались девчонки. Туда можно было лишь сунуть нос в безопасное утреннее время, окинуть взглядом кучу шприцов и в ужасе убежать. Примерно так мы с друзьями чувствовали себя в деревне, когда на спор шли ночью на кладбище.

Я не могла назвать имени ни одного наркомана, ни одна моя подруга или друг вроде бы не имели знакомых наркоманов. О них говорили шепотом, они становились героями анекдотов (если хотелось показать смелость) или страшилок (если охота было побояться). Причем из этих анекдотов и страшилок было понятно, что мы, дети, очень смутно представляли себе суть наркомании. "Это просто нечто очень-очень страшное", — считали мы, верно улавливая настроение родителей.

Конечно же, отдельные словечки и символы наркоманского мира проникали в наш обиход, но их смысла почти никто не понимал. Кроме того, мы не различали сильные и слабые наркотики, ничего не знали о нюансах их действия. Теперь смешно вспоминать, как одноклассницы, находясь в депрессии, рисовали в тетрадях пробитые сердца, плачущие лица и… листики марихуаны.

Логика была такой: "Это растение — наркотик, от наркотиков мучаются, а я как раз хочу выразить в рисунке, как мне плохо". О том, что марихуана — для кого-то, если можно так выразиться, "символ веселья", мы даже не догадывались.

Лишь с возрастом я узнала, что наркомания все время была рядом — именно от наркотиков умерла подруга моей старшей сестры, которую я очень любила. После окончания школы я впервые пообщалась с парнями, которые любили курить травку.

Уже после 20 лет у меня появилась пара-тройка знакомых, которые пробовали тяжелые наркотики, но "завязали" (стоит ли говорить, что пробовали они уже в достаточно солидном возрасте; у того, кто ставил такие эксперименты в юные годы, шансов спастись нет). Ничего хорошего они об этом опыте не рассказали, и следовать их примеру желания не появлялось.

Так вот. Никогда, ни в каком настроении, ни в какие жизненные периоды у меня не возникало мысли о том, что наркомания может иметь ко мне какое-то отношение. Причем в школьные годы, когда у меня еще, может быть, не было достаточно разума для обоснованного отказа от подобных вещей, меня оберегал исключительно "магический страх", "священное табу". Попробовать наркотики? Да вы что, с ума сошли! Это же самая страшная вещь в мире! Это смерть, ужас, это абсолютный запрет, это не укладывается в голове!

А что, если бы мне в родной школе вдруг выдали спокойную, сухую официальную анкету, из которой следовало бы, что, по мнению уважаемых взрослых людей, я теоретически могла употреблять какие-то наркотики? Да не просто какие-то, а вот такие, и такие, и такие? Да не просто употреблять, а меньше или больше сорока раз в жизни, чаще или реже, чем раз в неделю…

Мир перевернулся бы с ног на голову. У меня сразу возникла бы мысль: "Так, значит, одни наркотики лучше, а другие хуже? Значит, одноразовое употребление отличается от трехразового, а трехразовое — от пятидесятикратного? И есть какая-то разница, делать это раз в неделю или каждый день?".

Табу исчезло бы. Я бы решила, что принимать наркотики в принципе можно, главное не увлекаться. Я так же буду жить, так же приду в школу, так же возьму анкету, только поставлю галочку уже не в той графе. Ну и что, что графа будет уже не полностью "невинной" — ведь, в конце концов, это будет и не та графа, в которой ставят галочку "совсем безнадежные наркоманы". Так, нечто средненькое… Быть посередине не страшно.

Осталось только начать ежегодно раздавать школьникам анкеты с вопросами: "Приходилось ли вам убивать людей? Вариант 1: не приходилось; вариант 2: только однажды; вариант 3: я убиваю людей очень часто"… И лет через десять мы получим поколение людей, которые будут уверены, что убийство — не нечто из ряда вон выходящее, а нежелательный, но в целом нормальный инцидент, который с каждым может случиться…

Все это настолько элементарные психологические тонкости, что остается только изумиться, почему с ними не знакомы специалисты Минздрава. Ну хорошо, психология — это не психиатрия, к разряду медицинских дисциплин она не относится. Но почему тогда тревогу не забили коллеги чиновников Минздрава — сотрудники Минобразования? Ведь педагогам-то вроде бы положено хотя бы на интуитивном уровне понимать психологию детей и подростков?

А главное — анкета совершенно бесполезна. Она не только не поможет выявить конкретных наркоманов (потому что анонимна), но даже не позволит составить адекватную статистику (потому что далеко не все поверят в анонимность и напишут правду). И это тоже нетрудно понять любому, кто способен поставить себя на место ученика.

Ошибка чиновников, по моему убеждению, в том, что они подошли к делу механически. "Надо выявить наркоманов среди роботов в возрасте от 10 до 18 лет; введем в сознание роботов четкий запрос и будем ждать четкого ответа". Но дети — не роботы.

Честное слово, если уж решили заняться проблемой, надо было проводить исследования в форме собеседования. Индивидуального. С каждым ребенком. Тут и лишней шокирующей информации никто не получит, и соврать мало кто сумеет.

Хотя, конечно, это гораздо более трудоемкий процесс, нежели раздача и сбор анкет, в которые даже сочувственно-покровительственное предисловие вложили в виде готового шаблона (ничего устно объяснять не надо). А еще труднее было бы не обходиться полумерами, а возродить институт классного руководства (настоящего руководства, а не "сбора денег на ремонт"), либо по-настоящему, а не "для галочки" внедрить институт школьных психологов. Но для этого нужна фундаментальная реформа.

Поэтому Олег Салагай, конечно, выполнит свое обещание. Инструкция к никудышной анкете будет выпущена, а потом, возможно, инструкция к инструкции… Тут бюрократы находятся в своей стихии. Общаться с бумажками они могут сколько угодно.